Снежные вершины — Архип Куинджи

Снежные вершины — Архип Куинджи

Снежные вершины   Архип Куинджи

Куинджи вернул пейзажу восторженное чувство красоты и необычайности мира, отказавшись от поэтизации прозы медленно текущей жизни. В отличие от передвижников Куинджи отклонил всякое намерение исследовать, заменив его открытым и откровенным желанием наслаждаться сущим. Конечно, художник не мог совершенно избежать интерпретации жизни.

Природа осмысливалась им как часть космических сил, способных нести красоту. В реальности художник искал необычайный образ мира. Его он пытался найти, созерцая величественные горные вершины, в которых поражает почти неземное освещение.

В наследии художника много работ, посвященных теме гор: «Эльбрус. Лунная ночь» ; «Снежные вершины гор. Кавказ», «Снежная вершина. Кавказ» ; «Вершина Эльбруса, освященная солнцем»; «Эльбрус днем. Стадо овец на склонах», «Эльбрус вечером» , «Эльбрус днем» и многие другие. В некоторых из работ удивительно тонко запечатлена воздушная среда, размывающая очертания горных склонов.

В других он интенсифицирует цвет, благодаря чему освещенные снежные вершины высвечиваются фосфоресцирующими красками. Впервые на Кавказ художник попал в 1888 году по приглашению художника Николая Ярошенко, имевшего дачу в Кисловодске. Первая же поездка была отмечена встречей с поразительным феноменом, как бы предзнаменовавшим последующую красочность кавказских пейзажей. В Бермамыте Куинджи и Ярошенко посчастливилось увидеть редчайшее явление в горах — Брокенский призрак. На поверхности радужно окрашенного облака они заметили отражение своих увеличенных фигур. Романтический пафос, которым пронизано изображение горных кряжей, сияющих недоступных вершин, манящих притягательной силой и влекущих человека к познанию неизведанного, перерастает в некий символ прекрасного и недостижимого мира.

Спустя тридцать лет увлеченность Куинджи темой мироздания поразит воображение Рериха и перейдет в его гималайские сюжеты. Несмотря на кажущуюся натуралистичность изображения, в образах Куинджи явственно прочитывается некая завороженность созерцаемым миром. Земное и планетарное сливаются в целостном понятии мироздания. Величие мира наполняет душу человека торжественным звучанием и земное как бы очищается вечным.